Сыпала ночь снег
Рваной подушкой луны,
Звездами дискотек
На города валуны.

Белого шепота страх,
Не оставляя следов
Искрой ножа в руках
Крадется среди домов...

Он не придет, не жди.
Дыханием стынет мгла
Он где-то на полпути
Светом включенных фар
Пересекает мир
По руслам шумящих рек
Туннелями черных дыр
Через печали снег.

Бриллиантовая пыльца,
Увядшей мечты цветов
Сыпется без конца
На площади городов.
И от него до него,
Через всю землю бег.
И, кажется, так легко
Падает белый снег...

© Дельфин

1.

Вдоль одного из многочисленных каналов Амстердама, спрятав руки в карманы короткой черной куртки, медленно бредет темноволосый парень, сосредоточенно смотря себе под ноги, будто желая отыскать на сером, мокром от только что прошедшего дождя асфальте какую-то необъяснимо важную для него вещь. Изредка он ежится от резких порывов холодного февральского ветра и, еще больше ссутулив худые плечи, продолжает медленно шагать вперед. Если внимательно присмотреться к этому юноше, можно заметить, что глаза его, с первого взгляда кажущиеся абсолютно черными, аккуратно подведены темным карандашом, а ресницы, бесконечно длинные и густые, покрыты толстым слоем туши. Редкие прохожие, что попадаются ему навстречу, с любопытством смотрят вслед этому загадочному, медленно бредущему по серому зимнему Амстердаму юноше, и на лице каждого из них на несколько секунд появляется тусклая улыбка.

В столице Нидерландов солнце зимой почти не показывается, небо заволакивает тучами на все зимние месяцы, отчего небо приобретает холодный серый оттенок и сохраняет его вплоть до самой весны. Зима в Амстердаме не холодная, но резкие порывы северного ветра пронизывают насквозь, вынуждая местных жителей прятаться в теплых пабах и уютных ресторанчиках, куда редко заглядывают туристы: голландцы не выносят суеты. В зимние месяцы улицы, отдаленные от оживленных районов города, такие, как та, по которой сейчас бредет высокий кареглазый юноша, как правило, пустынны. Зимой жизнь на улицах Амстердама замирает - слишком часто на город обрушивается разбушевавшаяся стихия: дожди бывают настолько сильными, что очертания домов почти полностью растворяются в плотной стене дождя, и разобрать дорогу до дома не представляется возможным. Лишь изредка дождь сменяется снегом, но снег здесь долго не лежит: дождь смывает его с асфальта быстро и почти незаметно… А сегодня, в мрачном тусклом феврале, с неба, медленно кружась в холодном воздухе, на мокрый асфальт падают крупные комки абсолютно белоснежного снега. Смеются дети, ловя маленькими ладошками красивые снежинки, серость окружающих построек покорно отступает, а белый снег медленно засыпает крыши домов и полупустые тротуары.

Темноволосый юноша продолжает медленно брести вдоль длинного, широкого канала, изредка бросая быстрый взгляд на зеркальную поверхность воды, по которой ветер гонит сильную рябь, из-за которой свет отражающихся фонарей превращается в огромное яркое пятно. На его черных волосах не тает снег. Концы длинного вишневого цвета шарфа, не на один раз обмотанного вокруг тонкой шеи, свободно болтаются где-то на уровне бедер, а взгляд по-прежнему устремлен под ноги. Его имя Вильгельм, но он всегда представляется Биллом. Билл… Ему всего девятнадцать лет, но сегодня его сердце остановилось и жизнь его замерла, улыбка исчезла с красивых пухлых губ, а его еще совсем детское лицо перестало выражать хоть какие-то человеческие чувства. «Кукла». Именно так называл его Том – человек, остановивший его сердце всего одним словом. «Нет» - то был ответ на его любимый вопрос, вопрос «любишь?».

Он сотни раз переживал расставания с теми, кого, как ему казалось, любил. Но это «нет», «нет», произнесенное Томом, его любимым Томом, показалось ему нечеловеческим страданием. Страданием, вынести которое ему не по силам. И он сбежал. Сбежал в Амстердам. Сбежал по-настоящему, в спешке оставив в Берлине кучу нужных вещей, включая мобильный телефон и пару кредитных карточек. Его абонент больше никому не ответит. Так будет легче. Легче, пожалуй, для всех. За спиной не только бывший любовник, за спиной целая жизнь. И любовь. Отчаянная и чистая, та, о которой мечтают маленькие девочки и о которой так часто пишут в сказках. Любовь, не желающая угасать, а любовь, жаждущая прощать и верить, и снова прощать и снова верить, что чувство неподдельно и искренно.

Серая зима покрывает его плечи тонким слоем февральского снега. И никто не видит его слез. А, может, это и не слезы вовсе. Просто колючий северный ветер заставляет глаза слезиться, и он же резкими порывами срывает с его щек незаметные капельки воды. Ему хочется кричать. Кричать до тех пор, пока он не сможет вымолвить и слова. А потом медленно опуститься на холодную, покрытую совсем тонким слоем снега землю и разрыдаться. И рыдать, рыдать, царапая ногтями застывшую землю. И… умереть. Больше не подняться. Не увидеть ни неба, ни чужие лабиринты улиц, ни снега. Ничего. А он продолжает бесцельно брести вдоль тротуара, вдоль одного длинного канала, название которого он однажды пытался запомнить, но так почему-то так и не смог. И сейчас ему больше всего хочется, чтобы пошел дождь.

Он любил Тома. Они познакомились в придорожном кафе, в Берлине. В тот день Билл забыл дома свои очки и долго не мог разглядеть нужный ему маленький ценник, находящийся, как назло, на недосягаемом для глаз Билла расстоянии. В кафе этом он был впервые, и цены не были ему знакомы. Денег у него было слишком мало, поэтому без знания цены купить он ничего не мог. Никого из служащих в поле его зрения не наблюдалось, а спросить у стоящей рядом с ним девушки он почему-то не решился, силясь самостоятельно разглядеть расплывающиеся циферки. Мучения парня, очевидно, были заметны, и совсем скоро он услышал за спиной приятный мужской голос, диктующий ему необходимую информацию. Билл улыбнулся и поблагодарил пришедшего на помощь парня, который секундой позже представился Томом. Еще тогда, в день их знакомства, Билл почувствовал, что есть в сидящем напротив парне что-то такое, что заставляет его сердце биться чаще, а губы непроизвольно расплываться в обаятельной улыбке. Билл не был гомосексуалистом, мальчики никогда его не интересовали. С Томом все произошло спонтанно. Билл просто сидел рядом и заворожено наблюдал, как тонкие пальцы Тома медленно перебирают струны гитары. А после он вдруг почувствовал горячее дыхание на щеке и зачем-то закрыл глаза. Том отложил гитару и провел большим пальцем по его нижней губе, и Билл приоткрыл рот, уже через мгновение страстно отвечая на легко навязанный Томом поцелуй. Поцелуй, который сначала дико напугал его своей откровенностью и страстью. Билл чувствовал, как быстро твердеет его плоть и в какой-то момент он ясно понял, чем закончится этот вечер. И это понимание почему-то не испугало его. Он позволил пальцам Тома расстегнуть пуговицу на его джинсах, позволил его рукам стянуть с себя всю одежду, позволил его губам дотрагиваться до всех частей его разгоряченного тела. А потом он понял, что поздно. Поздно что-либо менять. И он помог Тому натянуть презерватив, помог смочить его член собственной слюной, впервые чувствуя во рту столь незнакомый вкус мужской плоти. О том, что было после, теперь он вспоминает с трепетом. До того вечера он никогда не испытывал столько боли и столько наслаждения почти одновременно. Тот яркий оргазм в объятиях первого в своей жизни мужчины перевернул все его представления о сексе. И больше не думать о Томе он уже не мог.

Так начались их отношения. Долгие и порой изматывающие. Но без них Билл уже не представлял своего существования. Счастье длилось недолго. Ссоры становились практически каждодневными. Гром грянул внезапно. В порыве слепой ярости Билл, тогда совсем не думая о значении своих слов, крикнул о разрыве отношений, оказавшихся ненужными Тому. И после этого Том ушел. Молча собрал немногочисленные вещи и так же молча закрыл за собой дверь. Наутро он вернулся. Но лишь для того, чтобы сказать то самое «нет» в ответ на отчаянное «любишь?». Билл еще долго пытался понять, что же случилось такое, что все обернулось именно так, но довольно быстро пришел к выходу, что думать об этом лучше не стоит. Он не знал, как вести себя с Томом. Не знал, имеет ли он право закатить истерику, имеет ли он право кричать и громить все, что попадется под руку, имеет ли он право просто просить Тома остаться. Он знал, что не может и не хочет отпускать его, но молча смотрел, как Том собирает последние вещи. И именно тогда он узнал, что чувствовали все его прошлые девушки, от которых он сам когда-то уходил точно так же. А через пару часов после того, как на его лестничной площадке стихли шаги человека, которого он по-настоящему смог полюбить, от невыносимой обиды и боли он впервые в своей жизни разрыдался. Только контрастный душ помог ему придти в себя. Хотя бы на пару часов. Но этих часов было достаточно, чтобы принять непростое решение уехать из города, а лучше и вовсе из страны. Куда-нибудь, где будет проще забыть о прошлом, которое теперь камнем весело на шее. Выбор пал на столицу Нидерландов. В большей степени на этот выбор, конечно, повлиял тот факт, что основная часть населения Голландии свободно говорит на немецком. Отсутствие языкового барьера в принципе не могло не радовать, а в положении Билла это и вовсе было лучшим из всех возможных вариантов. Последовали торопливые сборы, в небольшую спортивную сумку Билл положил только самое необходимое. Квартиру в Берлине он поставил на сигнализацию, а друзьям сказал, что уезжает к родителям, в Англию. В Берлине его ничего больше не держало. А Амстердам встретил его проливным дождем. Забытый по неосторожности дома мобильный телефон стал шансом навсегда расстаться с прошлым. Залечивать раны он доверил Амстердаму. А сегодня, в этом мрачном тусклом феврале, по пустым площадям и бульварам, под сквозящим северным ветром он упрямо шагает вперед, отчаянно цепляясь за светлую мысль о том, что все еще может быть хорошо.

Отредактировано Die Feinheit (2010-01-27 10:48:25)

To be continued...

А с чего вы взяли, что они вообще встретятся?

Разрешаю кинуть в меня что-нибудь тяжелое или гадко пахнущее)) Хотя по сути я не полная уж свинья: последнюю неделю я провела вне черты города, вдали от цивилизации и тем более такой роскоши как интернет (сомневаюсь, что в тех местах вообще знают о его существовании), а теперь я временно живу у подруги. *отмазалась, епта*)))) Воооот. И параллельно я начинаю работу над новым грузящим фиком после садисткого двучасового просмотра концерта Гражданской Обороны. Это такое небольшое вступление, содерждащее в себе факты, которые, я надеюсь, избавят меня от тапок, камней и прочих опасных предметов в мою сторону, и ведущее к очень важному обращению ко всем, кто знает меня или хотя бы слышал о моем существовании.

Я планирую работу над новым фиком, но мне нужна та основа, на которой я бы хотела создать нечто, издалека похожее на достойное произведение. И мне нужны вы. А точнее ваши мысли, ощущения и восприятия. Я бы хотела, чтобы каждый, кто прочтет это и найдет пару минут свободного времени, поразмышлял (в письменной форме разумеется) на тему "смысл жизни". Что для вас смысл жизни? Что вы подразумеваете под этим понятием?

4.

Дэвид не солгал. От всех прочих акул шоу-бизнеса его отличало одно: он не был ею. Он не лгал. Он не был жаден на деньги, не желал получить больше, чем уже имел. Он занимался поисками по-настоящему талантливых людей и был убежден: по-настоящему талантлив каждый третий, но каждый второй отчаянно ленив и скучен. А он искал золотую середину. И один Бог знает, что заставило его покинуть солнечную Калифорнию, где он отдыхал от бремени своей профессии, и оказаться в сером, холодном Берлине, здесь, в этом доме, отчего-то веря в то, что интуиция его не обманет. И ведь не обманула. Вильгельм был не только талантлив, он был еще и красив. Блестящие карие глаза, обладающие какой-то магической притягательностью, казалось, смотрели сквозь, завораживая. Необычайно красивый разрез глаз придавал им глубину. Маленькая родинка под нижней губой, пухлые тонкие губы и водопад шелковых черных, как воронье крыло, волос завершали нежный образ юного пианиста, а Дэвид понимал, что пленен этим мальчишкой, разговаривающим с ним уверенно, как-то по-взрослому, и вместе с тем легко и настолько непринужденно, будто они были старыми друзьями. Притягивало его и кое-что другое. Музыка была близка и самому Дэвиду. Когда-то давно в том, прежнем, Берлине, каким он был двадцать лет назад, подрастал мальчик, отчаянно влюбленный в музыку. Приходя домой из средней школы, которую мальчик так ненавидел, он бросался за старенькое фортепьяно, стоящее в почти пустой комнате, где было много света и на окнах не висели шторы, и играл, играл, играл до тех пор, пока отец, отвешивая ему пару подзатыльников, не отправлял его за ненавистные уроки. До четырнадцати лет мальчик жил мечтой стать знаменитым пианистом. А потом его мечту растоптали, уничтожили, так легко, будто это и не было мечтой, будто у взрослых есть такое право, будто кто-то другой мог лучше знать его желания. В четырнадцать отец начал потихоньку приучать мальчика к своему миру, миру, в котором ребенку было неуютно и страшно, к миру, тогда казавшемуся ему чуждым, полным фальши и бумажных купюр. Благо, бизнес имеет широкие просторы, и после скоропостижной кончины отца, после нескольких тяжелых лет вынужденной работы с капризными нимфами и их не менее капризными папочками, внутри у которых, казалось, нет ничего, кроме толстого кошелька, мальчик смог обрести свою детскую мечту в других мальчишках, таких же, каким когда-то был он сам. И сейчас он как никто другой мог читать мысли Вильгельма, слышать шепот его сердца и чуять запах его желаний. Он знал, что этот мальчик добьется успеха. Он видел в нем неограниченные возможности и стремление бороться за мечту. А в себе Дэвид находил десятки причин, по которым был обязан помочь ему в этой борьбе.
- Вы, правда, можете мне помочь… стать пианистом?

И будет ясный детский взгляд прямо в глаза, полный надежды и томления от тягучего ожидания ответа незнакомца. А Дэвиду вдруг придет в голову тихо поклясться небесам в том, что он сделает этого мальчика звездой. Обязательно сделает. На вопрос он не ответит, вместо ответа заглянет в мальчишеские карие глаза, и губы его расплывутся в улыбке. А Вильгельм вдруг побледнеет, поняв всю серьезность происходящего – он очень испугается упустить представившийся шанс и будет лихорадочно думать о том, как следует себя повести с незнакомцем далее. В это время Дэвид предугадает чувства мальчика и попросит его подъехать в свой офис днем позже, оставив визитку на блестящей поверхности старенького фортепьяно. И всё сложится, будто в старой доброй сказке, полной волшебства и магии, где обязательно счастливый конец, где даже падения всегда безболезненны. Вильгельм станет великим пианистом, его имя будет в списке приглашенных на все светские рауты, о нем будут говорить с восхищением и завистью, его будут обожать как невероятно талантливого гения. А в девятнадцать он навсегда исчезнет со сцены – так же внезапно, как появится – и никто не узнает причин его исчезновения. Спустя годы о нем забудут. И только один человек будет помнить всегда. Вечерами, сидя у камина с бокалом красного вина в руке, он будет подолгу слушать пластинки юного пианиста, и его сердце будет сжиматься каждый раз, когда на комнату внезапно упадет немая тишина.

Эпилог

Из дневниковых записей Вильгельма К.

«Я мечтал быть пианистом, писать музыку и быть счастливым. Я, видимо, как-то неправильно мечтал».

Екатеринбург
2010 г